Однажды я напился до такого состояния, когда чувствуешь себя ни много ни мало буддийским монахом, созерцающим Душу Мира.
Главное – знать меру и не переборщить. У каждого эта стадия наступает в свое время, и количество необходимого алкоголя зависит от физиологических особенностей человека. Моя доза – 200 водки, 300 виски и еще раз 200 водки.
Принято было в одном месте, а философия открылась, когда я пришел в свою темную пустую квартиру. Сел на пол и застыл.
Мне вспомнилась одна книга. И я решил, что чрезвычайно важно найти в квартире такое место, «пятно», где никогда не чувствовалась бы усталость и неприятие мира. Задернуты шторы, комната погружается в беспросветный мрак. Я начинаю перекатываться по полу, сшибая все возможные предметы и углы. Когда долго смотришь в темноту, глаза к ней привыкают, и открывается нечто сокровенное – новое измерение что ли. В общем, через тридцать минут, а может и больше (несмотря на глупость положения, это дело меня очень завлекло), я стал различать цвета на периферии своего зрения. Надо смотреть в одну точку, затем медленно передвигать голову на несколько сантиметров – и таким образом нужно обшарить всю комнату. К моему сожалению, ничего необычного я не нашел, хотя цветное поле проявлялось отчетливо. Я уже намеревался бросить это занятие и выйти из философского состояния, используя оставшийся в бутылке алкоголь, но в самый последний момент увидел перемены. Все это время глаза выдавали мне красный цвет, как какой-нибудь прибор ночного видения. Краснота эта резала веки и просто разрывала мои капилляры (позже я убедился, что оба глазных яблока были затоплены в крови). Но в одном месте я ощутил едва уловимую пульсацию, от которой исходило приятное фиолетовое свечение. Кое-как сориентировавшись в собственной комнате, я понял, что этим местом был коврик, на котором раньше спала моя собака. Знала ведь, сука! Неделю назад ее пришлось усыпить, и это внезапное открытие даже заставило меня прослезиться. На четвереньках я переполз в тот угол и устроился на мягкое полотнище, от которого до сих пор пахло домашней псиной. Что было дальше, я не помню, скорее всего, я сразу же отключился.

Через три месяца я был в Мексике. Откровение, пришедшее в пьяном бреду, заставило меня сделать что-то такое в своей жизни, что смело бы все ранее расставленные ориентиры.
То место действительно производило необычный эффект. Проснувшись на следующий день, я чувствовал небывалый прилив сил. Приходя каждый день с работы, я вставал на несколько минут в свой новоявленный «красный уголок» (точнее, фиолетовый) и усталость как рукой снимало. Это позволило мне значительно снизить количество потребляемого алкоголя и даже продвинуться по служебной лестнице. Однажды я привел в дом девчонку, с которой был знаком всего два дня. Как только дошло дело до главного, я прижал ее в том самом углу (коврика уже не было) и оттрахал стоя так, что от ее воплей тряслась люстра на потолке. Потом она призналась мне, что ничего приятнее не испытывала.

В Мексике я нашел своего дона Хуана. Это был не молодой, но и не старый индеец, который неплохо разговаривал по-английски. Конечно, ни о каком Кастанеде он никогда не слышал, но после внушительной платы согласился провести меня туда, где растут кактусы.
Широкое сухое поле было примерно таким, как я себе его представлял. Грязно-зеленое, похожее на засохшее болото. Растений было много. На первый взгляд казалось, что найти среди них то, что нужно – нереально. Я бродил по холмам около десяти минут, это место не было тайным или отдаленным – редкими тропами мимо проходили какие-то люди, которым было совершенно безразлично, что я здесь делаю. На одно мгновение среди трав промелькнула ящерица, и мне показалось, что у нее были зашиты глаза.
Наконец, взору предстали долгожданные пейоты. Раньше я видел их лишь по картинкам в книге. Недолго думая, один бутон я отправил сразу в рот. Этого делать не следовало, но я был настроен на полный отрыв. Поспешно нарвав верхушки с других кактусов, пока не подействовал мескалин, я побежал к машине.
Как только язык коснулся лепестков пейота, весь рот моментально наполнился слюной. Горечь была ужасная, но советские медикаменты научили относиться с терпением ко всему горькому и невкусному. В бардачке старого драндулета, взятого напрокат за 10 баксов в сутки, я нашел припасенную бутылку минеральной воды и залпом выпил половину. Горечь спала, я развалился на сиденье и стал ждать прихода. Мой индеец, которого, кстати, звали Луис, ушел куда-то, указав лишь рукой на поляну с кактусами. Вдалеке все также время от времени появлялись люди, но я даже не мог различить, местные они или нет. Прихода я так и не дождался, что неудивительно – сырые пейоты не всегда «срабатывают», к тому же их надо как-то по-особенному употреблять. Через десять минут меня стало клонить в сон. Самая последняя мысль, которую я запомнил, была: «Сумерки – это трещина между мирами».
Спал я как убитый, пробудился на следующий день с каким-то чувством тревоги. Продрав глаза, я увидел аборигена, который пялился на меня сквозь боковое окно. Это был старик в местном одеянии, он держал в руках грязный мешок, вероятно, с травами. Смутно соображая, я послал этого бродягу на *** и отправился в отель.
Не было разочарования от того, что пейот не подействовал. На заднем сиденье я обнаружил грубо раскиданные бутоны, которые собрал на холме. Они слегка засохли, но это шло им на пользу. Чтобы не облажаться в очередной раз, я попросил Луиса приготовить для меня эффективный мескаль.
Не буду описывать процедуру приготовления, потому как сам не до конца ее понял. Мексиканец бубнил что-то на своем языке, как заправский шаман, разделял цветки кактусов на компоненты, смешивал еще с чем-то. Глядя на все это, я пообещал себе, что перечитаю кастанедовский трактат, как только вернусь в Россию.

Сложно описывать ощущения от принятого мескалина. Так же, как сложно вспомнить и связать воедино обрывки тревожного сна.
Мои глюки были паззлом, составленным из разных наборов. Кое-где не хватало кусочков, кое-где картинка была заляпана грязью и рвотой.
Начнем с того, что меня тошнило первые два часа. Невыносимо кружилась голова, и болел живот. Я принял довольно большую дозу, как мне потом объяснил Луис. Казалось, что душа лезет наружу через рот, но вырвало меня всего два раза.
Когда тошнота сходила на нет, а головокружение было не таким сильным, я попробовал сконцентрироваться на какой-нибудь мысли, но ничего путного из этого не вышло. То и дело в сознании всплывали обрывки из прошлого и совершенно непонятные образы, которых раньше я никогда не видел. Я помню ящерицу, теперь уже отчетливо с зашитыми глазами; поля и леса, простиравшиеся до самого горизонта; свою покойную сучку, чье место я теперь нагло занимаю; каких-то людей из детства и еще много чего.
Все это носилось в моей голове подобно урагану в течение нескольких минут (а может, часов, сложно в таком состоянии следить за временем). Потом все внезапно стихло, и наступил покой. Я бы даже сказал блаженство и безмятежность. Но это не была буддистская нирвана, а, скорее, нечто вроде альянса русского и мексиканского похуизма. Переваривая сейчас то состояние, я понимаю, что не испытал никакого очищения или погружения в Вечное, но было невероятно легко. Я был пушинкой, застывшей налету в холодном воздухе. Никаких наставлений на путь жизненный я не получил, а осознал лишь одно – мескалин помещает тебя в бурю, а затем выбрасывает измотанным на пустынный берег. Две крайности, к которым не хочется возвращаться – лучше находиться где-то посередине, между сумасшедшими гонками и пустотой. Да, пожалуй, это была Пустота. Та самая, в которой утонул Чапаев.
Луис рассказал мне, что во время первой части моего «путешествия» я произносил непонятные для него слова, как больной в бреду. Конечно, ведь мое подсознание «разговаривает» на русском. Я так же метался по комнате, хватался за предметы, которые попадались под руку. Когда он это рассказывал, я и сам стал вспоминать некоторые моменты, что убедило меня в честности мексиканца. Кто его знает, какие шутки придут ему в голову.
Когда меня заглотила Пустота, по словам Луиса, я встал в угол. Это было необычно для него, хотя он повидал немало странностей, которые вытворяли люди под действием психотропов. Я стоял в углу, как маленькое дитя, наказанное родителями. Скорее всего, в Мексике не практикуют этот воспитательный метод, поэтому мое поведение удивило Луиса. Он сказал мне, что я простоял в одной позе около восьми часов. Этого я, конечно, совершенно не помнил, однако легкая боль в икроножных мышцах все подтвердила. Позже я вспомнил, что в детстве очень обижался на мать за то, что она ставила меня в угол. Наказание могло длиться час или больше. Я закрывал глаза ладонями, пытаясь не плакать, в ином случае, мог получить ремнем по заднице. Мескалин напомнил о детских страхах.

В Россию я прилетел с небольшим запасом молотых пейотов. Половину пришлось опустошить по дороге – путь лежал через Лос-Анжелес, в котором нельзя было находиться, не закинувшись чем-нибудь. Я смог повторить кое-какие манипуляции, подсмотренные у Луиса, чтобы сделать из сухого растения эйфорическую бомбу. Но получилась лишь хлопушка-конфетти. Очнувшись в калифорнийском отеле, я чувствовал во рту вкус картона и пороха. В голове не было абсолютно никаких воспоминаний.
В России этот фокус тоже не удался. Наверное, дух Мескалино отбросил копыта при перелете. Разделив остаток засушенных бутонов на несколько частей, я пытался употребить их разными способами, и даже заваривал как чай. Была горечь, подобно той, что настигла меня в первый раз. Была тошнота, но намного слабее, чем после «правильного» употребления. Закрывая глаза днем или утром, я открывал их всегда ночью. Пустота была рядом, но на этот раз она выглядела не как индийская нирвана, не как эйфория, а как цельная сфера, из которой выкачали воздух. Гигантская шаровая молния поглощала мою энергию. Магический уголок в квартире больше не действовал. Я вспомнил, что именно в нем стоял наказанным в детстве. Долгое время после поездки в Южную Америку я засыпал с одной единственной мыслью: «Сумерки – это трещина между мирами». А потом мескалин кончился.

https://proza.ru/2011/11/16/366

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.