…11 час. 20 мин.

Собственными руками отламываю острый конец ампулы, в которой находится раствор мескалина. Затем я перехожу в другую комнату, где поступаю под наблюдение двух психиатров. Действие препарата еще не наступило… Начинаю обдумывать план на случай затяжки «психоза». Как и что сообщить близким, не травмируя их. Другие вопросы, разрешение которых требует более длительного периода, как предстоящая через 3-4 дня лекция, беспокоят меня меньше, так как я знаю, что длительность действия яда не превышает 8-10 часов. В экспериментальную комнату входят еще 3-4 психиатра. Все они смотрят на меня, пытаясь уловить с присущей им психиатрической тонкостью кое-какой психопатологический феномен. Улыбка, шутка, даже обычное передвижение с места на место улавливаются ими, регистрируются. Я становлюсь центром внимания, я слушаюсь и стараюсь быть сдержанным, не делать ничего такого, что может дать повод к истолкованию моего поступка как проявления психопатологии. Я сознаю, что мескалин еще не действует. Единственное, что можно отметить в этом периоде, это усилившийся насморк. Заходит человек, не знакомый не только мне, но и большинству окружающих, знакомится со всеми и в последнюю очередь со мной, подчеркивая свое имя, отчество и фамилию. Это подчеркивание кажется мне подозрительным. Я понимаю, что это один из многих экспериментаторов, который через 1-2 часа спросит у меня свое имя, и если я забуду его, то обязательно отнесет это за счет психопатологии. Стараюсь запомнить. Проходит еще полчаса, но мескалин психопатологического действия не оказывает. Однако появляется легкая тошнота и шум в области затылка. С огорчением думаю, что мескалин не действует. Через 40 минут решаюсь ввести вторую порцию. Окружающие сомневаются, стоит ли это делать, но решают ввести. На месте первого укола отмечается покраснение, значительная припухлость. Создается впечатление, что мескалин не рассосался, а «застрял» в подкожной клетчатке.

…12 час. 40 мин.

В другую руку введен 1 мл раствора (или 0,2 г чистого) мескалина. Появившийся тут же инфильтрат медленно рассосался при массаже.

Возвращаюсь в экспериментальную комнату. Продолжаю оживленную беседу с окружающими. Насморк, шум в задней области головы усиливаются.

13 час. 30 мин.

Значительно выступают признаки подавленности. Меньше наблюдаю за окружающими, поглощен собой. Выхожу в соседнюю комнату, где сидит несколько врачей. На вопрос о самочувствии отвечаю: “пока ничего”, и задаю встречный вопрос, покраснело ли у меня лицо, ибо чувствую прилив крови к голове.

Одновременно ощущаю, как слезы навертываются на глаза. Стало стыдно. Вернулся в экспериментальную комнату. На заданный экспериментатором вопрос о самочувствии не отвечаю, ибо боюсь заплакать. Полулежа на койке, прикрыл глаза и заплакал. Испытываю какую-то внутреннюю тяжесть, состояние тяжелого переживания, но причины никак не могу найти. Такое состояние продолжается 2-3 минуты, после чего настроение быстро сменяется. Продолжаю беседу с окружающими. Разговаривать легко, но я стараюсь говорить медленно, обдумывая каждое слово и пытаясь сохранить спокойствие, хотя мне хочется говорить о многом. Уже в этом периоде появилось желание скрыть сознаваемые психопатологические феномены, ибо не хотелось очутиться в глупом положении. Не хватало слов для ответа. Некоторые слова выпадали, и начатое слово не мог закончить. Заметив это присутствующие врачи стали спрашивать у меня свои фамилии. Я очень сконфузился, когда не мог вспомнить фамилию врача С., которого вижу каждый день на работе. Назвал только его имя, отчество и, мучительно вспоминая, только через 40-50 минут назвал фамилию. То же произошло с фамилиями других врачей, текущие события рассказывал правильно. Состояние эйфоричное. Я шутил, и мне казалось, что все мои остроты удачны. Много говорил, хотя обдумывал каждое слово. Однако… внутри, или, как я выразился моему соматическому “я” было крайне тяжело, и оно не соответствовало общей веселости, бодрости…

…По предложению психолога читаю какой-то рассказ. Читаю очень рассеянно, отвлекаясь, так как в это время вспоминаю забытые фамилии присутствующих. Читать было трудно, так как шрифт ломался, отдельные буквы выходили из строки, то поднимаясь, то опускаясь. Общий смысл как будто улавливал. В это время, как и в дальнейшем, старался скрыть свои ошибки. Несмотря на многоречивость, контролирую свои действия и слова. Роль самонаблюдения и самоконтроля занимала большое место…

Незаметно для меня вошел близкий товарищ С. Я взглянул на него: лицо необычайно бледное, слегка приплюснутое. Взглянув на него, я заплакал. Причину своих слез объяснить не мог.

Появилось какое-то моторное беспокойство. Начал ходить по комнате и обдумывать происходящее. Никак не мог сообразить, что происходит. Наконец, вспомнил, что это действие мескалина, но мысли обрываются. Вспоминаются отдельные эпизоды сегодняшнего дня, но быстро исчезают.

Хочу прийти в себя, но мне не удается. Подхожу к дверям и начинаю петь. Поворачиваюсь, подхожу к С., несколько раз глажу его по голове, говорю: “Ну и дела”. Хотелось быть понятым, ждал какой-то помощи.

В это время мне показалось, что стена очень выпуклая, выбухает полукругом. Подхожу вплотную и вижу, что две стены, стоящие под прямым углом, все больше и больше приближаются друг к другу и стоящая в углу этажерка вот-вот будет раздавлена ими. Убираю этажерку, отхожу от стены и вижу, что обе стены, уменьшаясь, идут за мной, принимая полукруглую форму. Эти явления совершенно реальны для меня. Я мучительно хочу понять, в чем дело, хотя и сознаю нелепость происходящего. Возвращаюсь и ощупываю стены. Чувствую руками, что они находятся под прямым углом, но стоит мне только отойти, как все принимает прежний извращенный вид: стены начинают сходиться, мне становится страшно.

На стене висит картина в раме, изображающая лес в зимнюю пору. Картина более ярка, чем обычно, но это не поражает, бросается в глаза лишь рама- уж очень она широка (примерно в 4-5 раз шире обычной). Я ощупываю её руками и убеждаюсь в том, что она не увеличена. Я отхожу от неё, и рама принимает извращенную форму. Комната становится то более широкой, то более узкой, непрерывно меняя свои очертания…

Отмечаю необычайный наплыв мыслей. Вспоминаю давно забытые сцены, переживаю давно прошедшие события. Все они в основном относятся к тяжелым, трудным минутам жизни. Мысли текут необычайно быстро, и я не пытаюсь задержать их, управлять ими, хотя не говорю с окружающими о вещах, которые вспоминаю, ибо хочу многое скрыть. Контроля над речью не теряю, несмотря на то, что испытываю желание все рассказать и вызвать сочувствие окружающих… Решил написать письмо. В течение 3-4 минут не мог начать. Лист бумаги казался уж очень большим, размеры ручки превышали обычные. Я приступил к письму, и тут возник ряд трудностей. Я хотел написать слово “Валя”, но пока писал “Ва”, буква “а” улетела в сторону окна. Не понимая в чем дело, я встал и пошел в обратную сторону, к дверям, чтобы мысленно поймать улетевшую букву. Поймав её, возвращаюсь к столу и дописываю. Вижу: буква на месте. Буквы растут здесь же, одна больше, другая меньше, непрерывно скачут. С трудом заканчиваю письмо. Как оказалось в дальнейшем, в письме не было никаких искажений. Двигательное беспокойство проходит. Ложусь на койку. Входит несколько врачей, и среди них психолог Б. Я узнаю её, но она какая-то обновленная. Лицо очень яркое, с тонкими чертами, смуглое, полное печали, большие серые брови нависли над глазами, волосы длинные.

16 часов…

отношение окружающих отталкивает меня от них. Я замыкаюсь на свой внутренний мир. Мне хочется быть одному, уйти от всех, ибо никто все равно не поймет испытываемой мной психической боли одиночества. В результате всего этого возникает резкая подавленность. Сознание одиночества, чувство печали возрастают в связи с тем, что окружающие не понимая меня, задают мне вопросы, которые я воспринимаю как любопытство черствых, бесчувственных людей. Приходишь буквально в ярость, когда в такой момент тебя вдруг спрашивают: “Не хотите ли сыра?” Злишься и думаешь: разве можно задавать такие вопросы тому, кто нуждается, чтобы ему помогли уйти от тяжелых психических переживаний. И наряду с этим мне хочется шутить, болтать, рассказывать комические истории о присутствующих здесь психиатрах, иронизировать над ними. Свое состояние представляю как состояние пьяного человека, валяющегося на улице и потерявшего всякий стыд. Мысли текут необычайно быстро, сменяясь и как бы напластовываясь, обгоняя друг друга. Вспоминаются картинки из далекого прошлого, из детских лет, связанные скорее с неприятными моментами. Они возникают и исчезают с кинематографической быстротой, в результате остаются какие-то обрывки, а в итоге пустота, нет ничего цельного.

Появляется врач Э. Я охотно беседую с ним, шучу. Уж очень смешным мне кажется его тонкое лицо, а главное коротенькая жилетка, которая становится все короче, и наконец, подымается кверху. Пуговицы соответственно так же уменьшаются, а пиджак не изменяется. Закрываю глаза и вижу, что сидящая в комнате врач С. удаляется от меня, уменьшаясь в размерах, приобретая вид маленького ребенка, пухленького с толстыми щечками. Я открываю глаза, и картина меняется: врач С. такая же, как всегда. Я рассказываю об этом. В эти минуты при закрытых глазах мне казалось, что все движется вокруг меня, причем так быстро, что уловить какую-нибудь закономерность в этом движении невозможно. В вихре движения я как бы плаваю в безвоздушном пространстве, не чувствуя ни рук, ни ног, ибо они очень легкие. Все это происходит при открытых глазах…

…Охотно отвечая на вопросы, задаваемые мне со всех сторон, испытываю злобу. Мне кажется, что на меня смотрят примерно так же, как на маниакального больного, зачастую привлекающего внимание своей болтовней.

Один из врачей, невропатолог, пытается “облегчить” мое состояние исследованием рефлексов. Мне кажется это диким, и я заявляю, что только невропатолог при помощи своей грубой методики может пытаться влезть в “душу” больного человека. Как мне казалось, я нахожу поддержку только в одном враче, который более искренне, чем другие, пытался заглянуть вглубь моего настоящего “я” и интересовался моими соматическими ощущениями. Поэтому я направляю к нему свои жалобы и пытаюсь найти объяснение, почему именно он понимает мою боль…

…Я пытаюсь уснуть, но окружающие мешают мне, несмотря на то, что все они молчат. Слух мой необычайно обострен, и я прекрасно слышу даже скрип пера экспериментатора. В комнату входит все больше людей. В широко распахнутых дверях появляется А. На миг её лицо как-то расплывается, принимая форму картины, прикрепленной к портьере, которая непрерывно колышется, как будто сзади дует ветер. При приближении А. все это проходит. Она садится напротив меня и вступает со мной в беседу. Мне хочется что-то сказать ей, но мысли бегут, как обрывки каких-то картин, быстро сменяя друг друга. Я не могу сосредоточиться. Я жму ей руку и говорю, что ищу близкого человека, который мог бы понять мою внутреннюю жизнь, фигуру появившейся М. воспринимаю как удлиненную, вытянутую, однако при приближении ко мне воспринимаю её нормально…

18 часов…

начинаю все больше и больше понимать себя. Внешняя эйфория постепенно “соединяется” с проходящей внутренней замкнутостью, болью, тоской. Я все помню и чувствую невероятную усталость, слабость. Клонит ко сну, но я боюсь, что усну и никто не будет следить за пульсом, хотя знаю, что старое состояние прошло…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.